Войны могло не быть? (Часть 2)

НЕВОЗМОЖНЫЙ АЛЬЯНС?

- Теперь перейдем к тогдашней позиции польского правительства, которую воплощал Бек. Была ли она на тот момент адекватной?

Полковник Юзеф Бек, министр иностранных дел с 1932 г., – назовем все его титулы….

- …добавим, своего рода помазанник Пилсудского.

Можно и так сказать. Так вот, Юзеф Бек был одним из самых громких министров иностранных дел 30-х годов прошлого века. Если самым популярным, уважаемым, желанным гостем не только в европейских салонах был Эдвард Бенеш, глава чехословацкого МИДа, то именно самым громким был Бек – и не только потому, что он представлял крупнейшее государство в этой части Европы, с большими политическими амбициями, отчасти оправданными. Полковник Бек разбирался в международной политике, осуществлял идеи и стратегическое мышление Юзефа Пилсудского, который и назначил его министром иностранных дел. Это мышление заключалось в том, чтобы заключить договор с СССР (1932 г.) и подписать декларацию с Германией (1934 г.).

- С именем Бека ассоциируется понятие политики балансирования.

Или политики равноудаленности от Москвы и Берлина. И, разумеется, действий по недопущению сближения СССР и Третьего рейха. Полковник Бек был свято убежден – чуть ли не до последнего момента – что политическое соглашение, не говоря уже о военном взаимодействии, Москвы и Берлина, будет невозможно. Рассматривая сегодня в исторической перспективе эти два дипломатических акта 1932 и 1934 гг., осуществленные Беком, (хотя, например, в книге, переизданной в 1979 г., я считал иначе), я прихожу к выводу о том, что другой реальной политики не было. Нельзя было ничего не делать и пассивно наблюдать за ходом событий. Нужно было наладить польско-немецкие отношения и стабилизировать политику на линии Варшава-Москва, выражением которой стали Рижский договор от 1921 г., договор 1932 г. и московская декларация ноября 1937 г., в которой подтверждалось, что оба государства будут соблюдать подписанные ими двусторонние и многосторонние договоры и соглашения. Я сказал, что ход событий нам известен, но многих вещей мы еще не знаем. Так вот, в 1999-2005 гг. я работал в Москве постоянным представителем Польской Академии наук при РАН и хотел добраться до источников, которые позволили бы мне найти ответ на вопрос: серьезно ли относился Сталин к декларации от ноября 1937 г.? Рассматривая это via facti [c точки зрения фактов – прим. пер.], можно сказать, что нет, что это был просто ход, политический маневр. Тогда Сталин не был заинтересован в усугублении конфликтов с Польшей, так как он не знал, как будут складываться его отношения с Германией, а войны с ней тогда, в 1937 г., или в 1938 г., или даже в 1939 г. он точно боялся, хотел ее избежать. Он стремился к соглашению с Берлином, давал соответствующие сигналы, рассчитывая на то, что геополитические интересы Гитлера подтолкнут его к каким-нибудь инициативам, не противоречащим целям Москвы. Он мог исходить из того, что предметом интересов и договоренностей двух сторон станет пространство от Балтийского до Черного моря. И во всем этом был Бек, участвовавший в большой европейской политике. Нельзя сказать, что у него не было права голоса – было, он мог, например, выбрать какой-нибудь вариант.

- Короче говоря, выбрать и указать, чьим мы будем вассалом, или иначе: кого мы должны любить больше: дядюшку фюрера или батюшку Сталина.

Совершенно верно, Вы это выразили грубовато, но было бы именно так. Думаю, Беку и в голову не приходила мысль о том, что Польша могла бы быть чьим-то вассалом.

- Но ведь он получил такие официальные предложения со стороны Германии.

Конечно, и он хорошо понял, о чем идет речь. Поэтому, когда в октябре 1938 г. прозвучали эти немецкие требования, руководство страны встало перед дилеммой: принять то, что обещал Берлин, или отвергнуть. Они выбрали второе. Берлин услышал решительное и однозначное «НЕТ!» Оно было сказано от имени не только Польши, но и других государств, которым угрожала имперская политика фюрера. Я мог бы сказать, что тогдашняя позиция руководства Польши позже легла в основание антигитлеровской коалиции.

КТО ПОБЕДИТ

- Господин профессор, а был ли неизбежностью пакт Молотова-Риббентропа?

Если бы состоялась конференция шести государств, о которых я говорил в начале, то наверняка нет. Однако логика событий указывает на то, что этот договор был бы заключен. Германия, ввиду войны с Францией и, соответственно, с Англией, хотела ликвидировать их союзника – добавим, более слабого союзника, обеспечить безопасность своих восточных рубежей, а, кроме того, — может, даже прежде всего – нейтрализовать на какое-то время СССР. А Сталин осуществлял свои цели, о которых я говорил, — желание вступить в войну если не на последнем, то точно не на начальном этапе, и внести решающий вклад в победу.

- Вопрос только в чью. Союзников или стран оси?

Это было неизвестной не только для него, и тем более он хотел отодвинуть войну от своего государства, хотя в результате пакта Молотова-Риббентропа он стал ее очень важным агрессивным субъектом, щедро при этом вознагражденным.

- То, что англичане дали нам гарантии, было следствием их опасений, как бы в свете нарастающего немецко-польского конфликта мы не согласились на роль вассала Гитлера?

Разумеется, такую причину нужно воспринимать всерьез, но я думаю, что в британских кругах возобладало мнение о том, что дальнейшие уступки Третьему рейху угрожают жизненно важным интересам Великобритании, которая после очередных гитлеровских завоеваний могла остаться единственным в Европе антинацистским государством. Не только Черчилль, но и Чемберлен должны были принимать во внимание то, что войска Гитлера будут по очереди побеждать союзников Лондона, а Москва будет за этим пассивно наблюдать. Возможно, имел место и такой элемент британской игры в отношении Польши: мы даем гарантии, чтобы ужесточить ее позицию, чтобы убедить Бека в том, что в случае чего придем им на помощь, сделав все, что будет в наших силах на тот момент. Но нужно помнить, что у этого вопроса есть и еще один аспект. Тогда в политическом истеблишменте Великобритании уже явно существовали две ориентации: ранняя, которую называли appeasement policy, а потом мюнхенской, и черчиллевская – хватит уступок, они служат не миру, а Гитлеру: фюреру нужно противодействовать силой. Чемберлен, давая 30 марта 1939 г. гарантии Польше, должен был принимать в расчет расклад сил в парламенте и истеблишменте.

- Что вовсе не означало, что он сдержит слово.

Разумеется, но если он этого не сделал и начал менять свои взгляды, то это в значительной мере был успех Черчилля, который все смелее шел к политике, воплотившейся потом 3 сентября 1939 г. в объявлении войны и вступлении в кабинет Чемберлена, что не означало отождествления с его линией. Франция была не так активна в политике уступок, как Великобритания, но ее линия, как утверждают многие знатоки, лишь отражала британскую стратегию. В европейской политике Франция была не совсем самостоятельна и в связи с этим поддерживала Великобританию, но еще не полностью поддерживала политику, разрабатываемую сэром Уинстоном Черчиллем. Однако в итоге обе столицы – и Лондон, и Париж – еще летом 1939 г. проводили по инерции appeasement policy, то есть, выполняли требования Гитлера. Более того, даже когда началась война, официальный Лондон не отказался полностью от политики уступок. Там еще думали о встречах, переговорах и попытках склонить Польшу к компромиссу с Берлином на условиях, формулируемых им. Можно было ожидать второго предательства. После первого, когда обожаемую в Лондоне и Париже Чехословакию отдали на растерзание Гитлеру, теперь это же могло произойти и в отношении Варшавы. Но 2 сентября 1939 г. Чемберлен осознал, что это не пройдет, и в связи с этим 3 сентября была объявлена война Германии.

Конечно, трудно теоретизировать о том, как развивались бы события, если бы не Черчилль и его категоричность. Наверняка нашелся бы кто-то еще, но не такой сильный, харизматичный и с такой силой воздействия на политиков и общественное мнение, как он.

ВЗЯЛИ ЛИ ВЕРХ ИЗОЛЯЦИОНИСТЫ?

- Господин профессор, мы вращаемся в кругу Европы и ее великих держав, но известные в последние годы работы американских исследователей, написанные на основе архивных документов государственного департамента, показывают, что Черчилль в обход британского МИДа и самого премьера переписывался с президентом Рузвельтом. Эти работы показывают, что лидер Соединенных Штатов неофициально вел политику, которую можно было бы назвать подталкиванием к войне, так как она должна была привести к тому, что Америка останется единственной мировой державой.

Я знаю, какие работы вы имеете в виду, но следует сказать, что и Америка была настроена неоднозначно. Как и в Лондоне, где были сторонники мюнхенской политики и черчиллевцы, в США были сторонники вступления в войну и изоляционисты, которые хотели, чтобы Соединенные Штаты держались как можно дальше от надвигающегося конфликта. Франклин Делано Рузвельт стремился склонить европейские державы к соглашению, но все больше осознавал – вероятно, не без влияния взглядов Черчилля, что долго выдерживать нейтралитет в отношении европейских событий не получится, и нужно будет повторить план Вильсона, который в 1917 г. объявил войну Германии, что нам, Польше, принесло огромную пользу. С американцами дело было непросто. Ведь если бы не Перл-Харбор, внезапный удар японцев по базе ВМС США в декабре 1941 г., они, вероятно, не объявили бы войну и не вступили в нее с такой силой. Несмотря на это, было все больше американских политиков и экономистов, которые осознавали, что новая великая война превратит Соединенные Штаты в союзнический арсенал противников Гитлера, что, впрочем, и произошло. За этим, что уж говорить, видно дальнейшее оживление экономики, повышение жизненного уровня. Здесь стоит упомянуть о таких подсчетах: от начала войны в 1939 г. до ее окончания в 1945 г. средний жизненный уровень американцев вырос в полтора, а, по некоторым данным, даже в два раза! Однако я считаю, что в случае Рузвельта возобладал не деловой фактор, а баланс сил и симпатий. Его союзником в Европе была Великобритания, которая вступала в войну как главная сила, противостоящая Германии. И ей он хотел помогать. Что вовсе не означает, что он не принимал в расчет мнение политиков, которые увидели во вступлении в войну необычайную выгоду для самой Америки, огромный рост ее значения на международной арене, даже за счет Великобритании.

НЕ ЗНАЛИ?

- Вернемся в те восемь дней между 23 августа и 1 сентября 1939 г. Американцы и итальянцы, а также французы знали о содержании тайного советско-немецкого протокола уже через два дня после его подписания.

Более того, об этом догадывались три-четыре польские газеты.

- Совершенно верно, но в документах нельзя найти реакций и записей каких-либо дискуссий, бесед высокопоставленных политиков на тему этих домыслов. Не хочется верить в то, что начальник разведки не изложил подобного рода сведения президенту, верховному главнокомандующему, премьеру и министру иностранных дел.

Действительно, следов нет, и историки исходят из того, что польская разведка не сумела узнать ничего важного. Я бы тут обвинял не столько наши спецслужбы, сколько наших потенциальных друзей американцев за то, что по дипломатическим или разведывательным каналам они не сообщили о решениях, принятых в Москве. До сих пор неизвестно, рассматривался ли кем-нибудь, например, в Вашингтоне или Риме, вариант передачи польской стороне содержания тайного протокола.

- Ну хорошо, американцы не передали нам такую важную информацию, но когда несколько польских газет писали о тайном протоколе, то нельзя сказать, что эта информация не дошла до тогдашних наших элит.

Мы еще слишком мало знаем о работе разведок. Зато нам известен доклад польского посла в Москве, который явно недооценил пакт 23 августа. Однако важнее всего то, что, по мнению министра Бека идеологический и политический конфликт между Берлином и Москвой был настолько силен, что никакое сближение между ними невозможно. Разумеется, обе столицы всячески подчеркивали этот конфликт, но с весны 1939 г., по крайней мере, в официальной пропаганде он не нагнетался, что должно было давать международным наблюдателем пищу для размышления. Так что отсутствие следов размышлений руководства польского государства о тайном советско-немецком соглашении, вероятно, связано с ошибочной оценкой, согласно которой сближение Третьего Рейха и СССР невозможно. В польской политике существовали определенные неприкосновенные догматы, и к их числу я отношу догмат о невозможности альянса Берлина с Москвой. Если политик – и здесь я имею в виду не только полковника Бека – держится лишь за догматы, не принимает во внимание другие варианты, не рассматривает их, то он проявляет себя далеко не с самой лучшей стороны.

КТО ВИНОВАТ?

- И тут мы подходим к вопросу ответственности за действия. Как прошел сентябрь 1939 г., мы знаем. Потом было создание правительства Сикорского, о котором не один конституционалист говорит, что оно возникло не совсем lege artis [по законам искусства — прим. пер.]. Но оставим все это в стороне. Вплоть до июня 1940 г., до капитуляции Франции, команда Сикорского хотела привлечь санационное правительство к ответственности за сентябрьское поражение.

Пожалуй, не столько команда Сикорского, сколько один из членов этой команды. Я имею в виду министра Яна Станчика, который в январе 1940 г. хотел, чтобы премьер-министр, министр иностранных дел, министр обороны и верховный главнокомандующий предстали перед военным трибуналом за невыполнение конституционных обязательств по обороне страны. Этот вопрос ставился на заседании правительства. Но Сикорский выступил категорически против. В этом его поддержал министр иностранных дел Аугуст Залеский. В принципе, с Сикорским даже трудно не согласиться. Около двадцати лет назад я упрекал его в том, что он не позволил довести до конца инициативу Станчика, хотя тот дважды ставил этот вопрос на заседаниях кабинета, что можно легко проверить, прочитав изданные в Кракове протоколы заседаний правительства Сикорского. Генерал твердо заявил, что «сор из избы мы выносить не будем. Вернемся к этому вопросу после окончания войны». Но Станчик и те, кто с ним солидаризовался, требовали процесса немедленно, понимая, что именно такие настроения царят в оккупированной стране. Сикорский, несомненно, сознавал, что решение провести в более благоприятное время суд над премьером и рядом других фигур – если бы об этом сообщило радио, скажем, ВВС – большинство населения в оккупированной Польше, вероятно, восприняло бы с большим удовлетворением и пониманием. Так что премьер мог не опасаться, что страна отвергнет подобное решение. Однако Сикорскому было важно демонстрировать единство Франции (его правительство размещалось тогда в Анжере), ну и Англии, позиция которой имела для него огромное значение, и где он оказался после поражения Франции, а также Соединенным Штатам, и чтобы это не произвело неблагоприятного впечатления в этих государствах. Возможно, свою роль сыграла и личность Сикорского, который помещал себя очень высоко в новейшей истории Польши. Он знал, что не будет вторым Пилсудским, но думал: кто знает, как пойдет война и, может быть, удастся сыграть роль второго Пилсудского.

Потом было быстрое, учитывая ее военный потенциал, поражение Франции, которое изменило оценки наших усилий в сентябре 1939 г. и показало, что мы не могли выиграть эту войну, даже если бы не вошла Красная Армия. Но своей позицией, тем, какие потери понесла благодаря нам Германия в живой силе и, особенно, в технике, мы дали союзникам немного времени, чтобы лучше подготовиться к войне, которую 1 сентября 1939 г. начал Гитлер, и в которой с 17 сентября 1939 г. участвовал Сталин. Два диктатора, вступив в альянс, осуществили четвертый раздел Польши в соответствии с тайным протоколом от 23 августа 1939 г.

Источник: ruvr.ru


Rambler's Top100 скрипт статистика посещения счетчик посещаемости
Администрация: alex@staffharb.ru